Они были разными по характеру: он часто смеялся, сыпал шутками, остротами, постоянно придумывал что-то смешное. У него были веселые глаза, открытая улыбка. Жизнь обходилась с ним милостиво, не то что с Джин: та отличалась нервозностью, свойственной людям, которым жилось нелегко с самого раннего возраста. Родители ее были алкоголиками, сестра, страдавшая припадками эпилепсии, умерла в тринадцать лет в одной постели с девятилетней Джин. Девочке пришлось вести борьбу за выживание чуть ли не с самого рождения. Но, несмотря на это, в ней чувствовалась некая порода, прирожденный вкус к жизни, который, правда, еще не получил развития. Энди знал, что со временем она должна раскрыться, подобно цветку, который любовно выращивают и холят, и заботился об этом, как умел.

Но сейчас он ничем не мог облегчить грусть, стоявшую в ее глазах, столь же глубокую, какую он наблюдал при первой их встрече.

— Ты идешь туда? Я так и знала!

Он кивнул. Ее огромные темные глаза наполнились слезами. Она легла навзничь на той самой кушетке, где они только что любили друг друга.

— Не смотри так, малышка, не надо…

Энди почувствовал себя настоящим извергом. Не будучи в состоянии видеть ее страдания, он встал и вышел в прихожую, чтобы выудить пачку «Кэмел» из кармана пальто. Достав сигарету, нервно закурил и сел в зеленое кресло, стоявшее напротив кушетки. Джин теперь плакала в открытую, однако, вглядевшись в ее лицо, он не увидел в нем ни малейшего намека на удивление.

— Я знала, что ты пойдешь, — повторила она.

— Я должен пойти, малышка.

Она кивнула — в знак того, что понимает его. Однако от этого ей было не легче. Прошло, как им показалось, несколько томительных часов, прежде чем она набралась мужества спросить:

— Когда?

Эндрю Робертc с трудом сдержал слезы. Ни один ответ еще не давался ему с таким трудом.

— Через три дня.

Он видел, как она вздрогнула и снова закрыла глаза. Ее душили слезы.