С тех пор прошло ровно четыре месяца. Любовь преобразила обоих. Глаза Кассандры наполнились жизнью и огнем. Она стала веселой и шаловливой; больше всего она любила, сидя по-турецки на гигантской постели, рассказывать ему потешные истории из своей повседневной жизни.

Изменился и Дольф Штерн. Его перо обрело новый стиль, новую глубину. В душе писателя забил неиссякаемый источник творческой фантазии. И ему, и ей казалось, что в мире еще не бывало столь поразительной близости одного человеческого существа другому. Каждый из них привнес в любовь свое: он – честолюбивое стремление к успеху и волю к победе, она – свободолюбие и ненависть к золоченым путам.

Они и теперь иногда гуляли в парке, но гораздо реже. Дольф заметил, что вне пределов его дома Кассандра грустнела, утрачивала веселость. Слишком много вокруг было детей, нянек, влюбленных парочек, а Кассандра предпочла бы оставаться с ним наедине, вдали от всех. Она не хотела, чтобы окружающее напоминало ей о существовании внешнего мира, в котором у нее и Дольфа не было ничего общего.

– Хочешь вернуться?

Он давно наблюдал за ней. Кассандра грациозно раскинулась на траве; солнце вспыхивало искорками в ее золотых волосах, заставляло переливаться то розовым, то лиловым воздушную ткань платья. Шелковая шляпка того же оттенка лежала на траве, а чулки и туфли Кассандры были цвета слоновой кости. Переплетенная нитка крупных жемчужин, лайковые перчатки и лиловый ридикюль с застежкой слоновой кости дополняли ее туалет.

– Да, я хочу вернуться. – Она быстро поднялась, просияв лучезарной улыбкой. – Почему у тебя такой сосредоточенный вид?

Дольф и в самом деле смотрел на нее как-то по-особенному пристально.

– Я наблюдал за тобой.

– Почему?

– Потому что ты неописуемо прекрасна. Если бы мне пришлось давать в романе твой портрет, у меня не нашлось бы подходящих слов.

– Ну тогда изобрази меня в виде глупой и уродливой толстухи.

Они оба расхохотались.