Для занятий подготовили пустовавшую комнатку напротив, отныне именовавшуюся всеми обитателями дома «музыкальной». На пол положили старый ковер, удачно прикрыв истертый, выцветший линолеум. Вся обстановка состояла из деревянных стульев, подставки для нот и грубого стола, явно обнаруженного где-то в чулане.

— Может быть, вам понадобится что-нибудь еще? — осведомилась миссис Веннер.

Хотя комната имела совершенно нежилой вид и явно требовала большего, мне пришлось согласиться. В конце концов для занятий этого было достаточно.

Ноты и камертон я принесла из своей комнаты. Гварнери по-прежнему оставался запертым в шкафу: с собой у меня была еще одна скрипка.

Тарквин ждал меня, сидя на стуле со скрипкой в руках. Его инструмент из темно-красного дерева был достаточно нов, однако тщательность отделки выдавала то обстоятельство, что сделан он на заказ и, по-видимому, в хорошей мастерской.

— Мне что-нибудь сыграть, мисс Оршад? — мальчик лукаво улыбнулся. — Или сначала вы проверите теорию?

— Расскажи-ка мне, что ты играл и какие пьесы тебе больше всего нравятся.

Улыбка избалованного, привыкшего к похвалам ребенка сошла с лица Тарквина, он внимательно посмотрел на меня:

— Вы очень красивая.

Я постаралась сделать вид, что не замечаю этой сказанной в упор фразы, хотя была смущена не меньше, чем если бы услышала ее от взрослого мужчины. Пришлось спокойно повторить вопрос. В ответе мальчика не было ничего неожиданного: Тарквин успел разучить все сорок этюдов Крейцера, а также фрагменты из скрипичных сонат Бетховена, пьес Мендельсона и Брамса.

Мы заговорили о технике игры, и Тарквин охотно продемонстрировал запись двух пьес собственного сочинения. Мне они показались написанными совсем недурно, но явно неглубокими. Мальчик действительно получил хорошую теоретическую подготовку, а вот знаний по композиции ему явно не хватало.

Чтобы Тарквин не очень гордился тем, что, взял скрипку в руки в пять лет, пришлось рассказать ему пару поучительных историй из жизни великих.