Мы составили план дальнейших занятий. Особый упор решено было сделать на те сочинения, изучение которых предъявляло особенно высокие требования, — в первую очередь сложнейшие композиции Паганини, рассчитанные на неординарную технику.

— Покажи свои руки! — попросила я.

Руки Тарквина заставили обратить на себя внимание еще с момента первой нашей встречи: при разговоре он мною жестикулировал, как южанин. Его кисти были почти такого же размера, как мои, — слишком большими для одиннадцатилетнего мальчика, пальцы — длинными и подвижными, это я заметила во время игры. Но, когда он послушно поднес свои ладони поближе — красивые, натренированные, почти совершенные по форме, — меня пронзил беспричинный ужас. Прикоснувшись к ним, я словно ощутила легкий удар током. От этих детских рук исходила непонятная, сверхъестественная угроза.

Ничего подобного со мной в последнее время не случалось. Может быть, это признак истерии? И как долго еще будут сказываться последствия шока, пережитого полгода тому назад?

Эти мрачные мысли посещали меня еще не раз, добавляя в бочку тягучего, но приятного однообразия последующих недель свою досадную ложку дегтя.

На педагогическом поприще мне удалось добиться немалых успехов. Каждый вечер, кроме субботы и воскресенья, я проводила с Тарквином по два-три часа. Постепенно ему передалось мое восторженное отношение не только к самой музыке, но и к сложным душевным переживаниям талантов, ее создававших.

Тарквин оказался отличным учеником и впитывал все новое, как губка. По утрам он прилежно музицировал не меньше трех часов. Родителям он с гордостью рассказывал о своих успехах, и те остались довольны явными переменами в его игре — прежде совершенно механической, а теперь более выразительной.

Хозяева не раз выражали мне свою благодарность: мистер Веннер — шутливо, а его супруга — тем, что хлопотала вокруг меня за столом, как наседка, подкладывая самые лакомые кусочки в неуемном стремлении удесятерить мои силы и улучшить цвет лица. Ее старания были, по правде говоря, излишними: никогда еще моя жизнь не была, такой спокойной, сытой и размеренной.