Поведение его было безукоризненным. Когда генерал со снисходительным добродушием обратился к нему, чтобы вовлечь в общую беседу, он ответил неожиданно остроумно и с достоинством. Вообще, как я заметила, Тарквину был свойствен редкий талант — при любых обстоятельствах находить в разговоре верный тон, оставаясь при этом самим собой. Казалось, он только что выучил роль вежливого гостя и исполнял ее теперь с блеском, словно скрипичную пьесу, — легко и безучастно.

После обеда — далеко не такого вкусного и обильного, как у Веннеров, к тому же поданного каким-то неуклюжим верзилой в тесном черном смокинге, — мы перешли в гостиную и расселись вокруг необъятного концертного рояля. В юности леди Игэн, как и подобает баронессе, немного училась играть.

Как я и ожидала, хозяйка дома попросила выступить меня или Тарквина. Однако мы предусмотрительно не захватили с собой скрипки. Не было ни малейшего желания услаждать слух этих кукол, мнивших себя большими знатоками музыки. Леди Игэн был разочарована и посетовала, что вечер не удалось превратить в маленький домашний концерт.

Дальше все покатилось по наезженной колее. Веннер и генерал вполголоса прохаживались насчет каких-то неизвестных мне соседей, и было заметно, что все их шутки с многолетней бородой. Вероятно, желая развеселить общество, Веннер попытался вытянуть из меня какую-нибудь историю о моей лондонской жизни, но ровным счетом ничего не добился. Я многозначительно и даже чуть надменно улыбнулась, не проронив ни слова, чем заметно раздосадовала леди Игэн: простолюдинке, почти цыганке, не пристало вести себя так высокомерно. Думаю, уступи я в тот момент просьбе и придумай какую-нибудь пикантную небылицу, она выслушала бы ее с ледяной вежливостью.

Конец вечера был настоящим облегчением — и, как выяснилось, не для меня одной.

— Лучше бы вы взяли с собой Гварнери, мисс Оршад, — сказал на обратном пути Тарквин. — Вы бы показали этим людям, что такое настоящая музыка. На них произвел бы впечатление старинный и дорогой инструмент. Он в самом деле безумно дорогой?