Иногда ночь не забиралась в дом. В прямоугольнике окна отражались головы, раскачивавшиеся в разные стороны под песни Мика Джаггера. Я сидела на коленях у какой-то женщины и помогала ей направить ко рту бутылку с четырьмя розами на этикетке.
Когда она со смехом запрокидывала голову, спиртное тонкими струйками лилось по ее напудренному лицу. Больше всего она веселилась, когда отец, размахивая руками, в бешеном танце кружился на одном месте и спотыкался о кипы бумаг или книг. В приступе смеха ее щеки раздувались, и, не в силах сдерживаться, она прыскала мне в лицо освежающе-прохладным спиртным.
– Хочешь, покажу секрет? – спросила я и отняла бутылку от ее рта.
– Секрет? – булькнула она. Слово перекатилось во рту как леденец.
– Я люблю секреты, – произнесла она и чмокнула в щеку парня, сидевшего рядом.
– Пошли, я покажу тебе кое-что, – сказала я.
Ее рука тепло и безвольно лежала в моей, пока я вела ее по заваленному книгами и бутылками отцовскому кабинету. В моей комнате она плюхнулась на кровать и снова поднесла бутылку ко рту, пока я вытаскивала из-под платяного шкафа рисунки.
– Что это? – большими водянистыми глазами она взирала на черные кляксы.
– Насекомое. Оно приходит по ночам, когда я одна, и съедает мой сон.
– Серьезно? – она смотрела на меня, наморщив лоб.
Я взяла у нее рисунки и запрятала их обратно под шкаф.
– Ты веришь в Бога? – спросила я.
Но когда я к ней повернулась, она уже сползла на пол, в руке пустая бутылка. Я наклонилась и попыталась осторожно ее растрясти. Она не шевельнулась, только розовые веки нервно подрагивали во сне. Из комнаты отца все еще доносилась музыка и громкий смех. Я выключила свет. Сегодня Насекомое не осмелится. И даже если оно явится, перед моей кроватью тяжелой глыбой лежит тело.