– Слушаю.

Мягкие нотки в голосе Динны придавали оттенок нежности всему, что она говорила.

– Динна, мне нужно позвонить в Париж, так что я спущусь к завтраку не раньше, чём через пятнадцать минут. Прошу тебя, напомни Маргарет, что я люблю яйца жареными, а не сгоревшими дочерна. Газеты у тебя?

– Нет, наверное, Маргарет положила их для тебя на стол.

– Ладно.

Ни «как дела, как спалось?., я люблю тебя», ни даже «доброе утро». Газеты, черная юбка, паспорт – только это их интересует. На глаза Динны навернулись слезы. Она быстро стерла их тыльной стороной ладони. Марк и Пилар ведут себя так не со зла, им так проще, вот и все. Но почему никого из них не интересует, где ее черная юбка, где ее шлепанцы, как продвигается еепоследняя картина? Закрывая за собой дверь студии, Динна с сожалением оглянулась на мольберт. Ее день начался.

Услышав шуршание газет в столовой, Маргарет вышла из кухни, как обычно, улыбаясь.

– Доброе утро, миссис Дюра.

– Доброе утро, Маргарет.

Как и всегда, все делалось вежливо и четко. Приказы отдавались приятным тоном и с улыбкой, газеты были аккуратно разложены в порядке важности, на стол был немедленно поставлен кофе в кофейнике лиможского фарфора, принадлежавшем раньше матери Марка, занавески были отдернуты, погода была оценена, каждый занял свое место и надел свою маску. Новый день начался.

Динна пила кофе из чашки в голубой цветочек и просматривала газету, потирая ступни о ковер, чтобы согреть их после холодных плиток террасы. По утрам, с распущенными волосами и с широко раскрытыми глазами, она казалась совсем юной, ее кожа была такой же чистой, как кожа Пилар, руки ее оставались такими же нежными, как и двадцать лет назад. Она не выглядела на свои тридцать семь, ей можно было дать лет на десять меньше.