Так всё и начали. Только вышел клиент из подъезда с телохранителями сзади и спереди, как их тут же уложили в упор. Водителя, который стоял, дверцу открыв, тоже наповал. Всё делалось на упреждение. Мы бросились брать клиента, это нас и спасло. Потому что группу прикрытия расстреляли прямо в машине, даже пальнуть никто из них не успел. Из машины просто сито сделали. Стреляли со всех сторон, из всех машин на стоянке. Нас вычислили и пасли заранее. Из второй нашей машины, которая расстреляла телохранителей, успели выскочить ребята, да толку что? Их так же положили. Брать никого не собирались. Это стало сразу ясно. Били на поражение. Во вторую машину даже из гранатомёта влепили. Нас спасло то, что мы бросились не к машине, которую тоже расстреляли вместе с водилой, а в подъезд.

Куда делся клиент, мы не видели, да нам и наплевать было. Вокруг такой ад творился, что мы думали только о том, как бы уцелеть. Если бы мы могли мы бы сдались. Но я видел, как наш водила выскочил из расстреливаемой машины с поднятыми руками и упал, сбитый очередями. В него лежащего продолжали стрелять.

Ворвались мы в подъезд, слышим, по лестнице кто-то грохочет вниз, мы судьбу пытать не стали, врезали туда из всех стволов, оттуда нам ответили, но вниз спускаться воздержались. Я огляделся, услышал шум за дверями подъезда, и бросился к угловой двери на площадке. Выбил я её с разбега, как картонную, хотя дверь была солидная, да ещё на несколько запоров заперта. Но я даже не почувствовал этого. Вот что значит — инстинкт самосохранения. Вот когда я понял, что жить люблю. Ворвались мы в квартирку, бабку какую-то выпихнули на площадку, где её пулей свалили, и, поливая огнём двери, бросились к окнам. На наше счастье — никто такой ход событий не предусмотрел, и окна не прикрыли. Выскочили мы, да через забор, на котором один из наших повис.