Родька раскраснелся, злился и собирал флейту; они бились над концертом уже добрых два часа.

— Кать, а Кать, ну я тебя умоляю, еще разок, а? Ты начни тихо-тихо, а я вступлю чуть громче… Вот так… — И он набрал побольше воздуха в легкие.

…В антракте они остались на местах, потрясенные, онемевшие.

— И все-таки ни к чему это соседство, — сказала Катя. — Разве можно в один вечер слушать Моцарта и Гартмана, ведь последний останется в дураках, как бы ни пыжился…

Я грубо сказала, но это так.

— Ты обещала рассказать…

— А, да. Только кому все это надо? Я же все равно не поступила в консерваторию, кто теперь меня услышит?

— Ты мне поиграешь свое?

— Конечно, когда настроение будет. Из зала была видна очередь в буфет.

— Знаешь, — сказала Катя, — ведь некоторые приходят сюда из-за пива. Не веришь?

Правда-правда, я не шучу! Я еще когда училась в школе, встретилась здесь со своим учителем рисования, вот он мне и сказал.

Пиво, говорит, здесь классное и кресла мягкие, удобные…

На сцену вышла женщина в серебристом платье и села за рояль. Следом показался высокий бородатый мужчина, и зал зааплодировал.

— Это он, — сказала Катя с бьющимся сердцем.

«…В основном произведения камерного плана… небольшой цикл под названием „Настроения“. Сочинение программное, навеянное воспоминаниями…»

Катя сидела, широко раскрыв глаза, и не верила услышанному. Она не могла и предположить, каких размеров удивление ожидало ее с первых же тактов пьесы.

— Что с тобой? — Никита нашел ее руку и крепко сжал.

— Мне нужны очки, слышишь? — Она нервно выдернула руку и принялась искать в сумке. — А то не видно, кто за роялем.

И она увидела.

— Это же Лорка! Лорка Лохман, моя подруга по училищу А ты слышишь, что они играют? Ты слышишь?