– А что тебе известно о детях Максимилиана… о Филиппе и Маргарите?

– Ничего, кроме хорошего. Только хорошее, – отвечал Фердинанд, потирая от радости руки. Глаза его сверкали.

Изабелла медленно опустила голову. Конечно же, король прав. И Хуан и Хуана неизбежно должны вступить в брак. И королева возьмет верх над любящей матерью, которая лелеяла несбыточные надежды всегда видеть своих детей подле себя.

Фердинанд захохотал.

– Филипп унаследует корону империи, и дом Габсбургов будет связан с нами кровными узами. Когда германские владения соединятся с испанскими, замыслы Франции относительно Италии рухнут.

«Он всегда прежде всего – государственный деятель, – думала Изабелла, – и только потом отец. Для него Филипп и Маргарита не живые люди, а олицетворение дома Габсбургов и германских владений. Но нельзя не признать, что план блестящий. Заморские владения Испании расширялись благодаря ее несравненным путешественникам и искателям приключений. Однако Фердинанд всегда мечтал о завоеваниях поблизости от дома. Он намеревался стать властелином Европы, и, возможно, – всего мира».

Самый честолюбивый человек из всех, кого она когда-либо знала. Изабелла наблюдала, как с каждым годом его жажда власти возрастала все больше и больше, и теперь часто задавалась неприятным вопросом – а не результат ли это слишком частых упоминаний, что она королева Кастилии, и ее слово – закон. Не было ли его самолюбие уязвлено настолько, что он решил стать властелином всего мира за пределами Кастилии?

И она сказала:

– Если эти браки состоятся, то, похоже, вся Европа будет твоим другом, за исключением одного островка – драчливого, назойливого крошечного островка.