– На это потребуется время, вот и все. Подожди, пока пройдет полгода с того дня, как ты был отравлен. Тогда и оценивай себя.

Это была Джонки, целительница. Она сидела у огня, но ее кресло было задвинуто в тень. Я не замечал ее, пока она не заговорила. Она медленно поднялась, как будто зима заставила болеть ее суставы, подошла и встала у моей постели.

– Я не хочу превратиться в старика!

Она поджала губы:

– Раньше или позже, но тебе придется. Я, по крайней мере, очень надеюсь, что ты проживешь столько лет. Я стара, и мой брат, король Эйод, тоже. Мы не находим, что это такая уж тяжелая участь.

– Пусть мое тело станет телом старика, но только когда придет срок. Но так жить я не могу.

Она озадаченно покачала головой:

– Конечно можешь. Лечиться бывает скучно, но сказать, что ты не можешь так жить... Я не понимаю. Может быть, это различие наших языков.

Я набрал воздуха, чтобы заговорить, но в это мгновение вошел Баррич:

– Проснулся? Тебе лучше?

– Проснулся. Мне не лучше, – проворчал я. Даже мне самому это показалось ответом капризного ребенка.

Баррич и Джонки переглянулись. Она подошла к постели, похлопала меня по плечу и молча вышла из комнаты. Их очевидное спокойствие раздражало меня, и моя бессильная ярость возрастала, подобно приливу.

– Почему вы не можете вылечить меня? – требовательно спросил я Баррича. Он был обескуражен обвинительными интонациями в моем голосе.

– Это не так просто... – начал он.

– Почему? – я приподнялся в постели. – Я видел, как ты избавляешь животных от самых разных болезней. Лихорадка, сломанные кости, глисты, чесотка... Ты начальник конюшен, и я видел, как ты со всем этим справляешься. А почему ты не можешь вылечить меня?

– Ты не собака, Фитц, – тихо сказал Баррич, – с животным проще, когда оно серьезно заболеет. Иногда я применяю исключительные меры и говорю себе: “Что ж, если собака умрет, она, по крайней мере, не будет больше страдать. Смерть избавит ее от мучений”. Я же не могу поступить так с тобой. Ты не собака.