Дома его никто не ждал. Бабушка оставила на кухне записку, где подробно написала, что ему есть. На какой полке в холодильнике стоит суп, а на какой — картошка с котлетами. Паша невольно улыбнулся: Вера Константиновна считала, что он — несмышленый ребенок и не способен самостоятельно разобраться ни с холодильником, ни с едой. Мать записок никогда не оставляла. Иногда она звонила и предупреждала, что вернется поздно. Дела… Порой Паша задумывался: есть ли у матери личная жизнь? Но тут же гнал от себя эти мысли. Если у матери и был мужчина, то в их повседневной жизни он никак не обозначался и не присутствовал. «Это не мое дело, — говорил сам себе Паша. — Не мое…»

Они жили в трехкомнатной квартире. У каждого было по комнате. Самая большая — у матери, средняя у Паши, маленькая у бабушки. Шкатулочка, обычно называла Вера Константиновна свою четырнадцатиметровую комнату. Она и впрямь напоминала шкатулку: уютную, старомодную. Везде лежали вышитые салфетки, на стенах — картины и фотографии. Паша любил здесь бывать. В комнату матери он, напротив, заходил редко. Несмотря на наличие красивой итальянской мебели, иранского ковра, стильных постеров из фешенебельного магазина на Тверской и замысловатой люстры в стиле модерн, комната была какой-то холодной и обезличенной. Никакой.

И наконец, Пашино жилище, обставленное по принципу минимализма. Минимум мебели, максимум свободного пространства. И никаких ковров — у него была аллергия на ковровую пыль. Диван, стол, шкаф. Два стула. Современная стереосистема. Ноутбук. Гантели в углу — для накачивания мышц.

Паша вернулся в коридор и посмотрел на себя в зеркало: обычный молодой человек заурядной внешности. Светлые волосы. Легкий загар. Стамбульский. Светло-серые глаза. Нос немного «картошкой». Вялая линия рта. Таких — пруд пруди. Иногда Паша думал: может, сделать какую-нибудь татуировку на груди или на запястье, хоть чем-то выделиться? Но потом эти мысли быстро улетучивались из головы.