– А вот и ты, Саха! Я тебя искал. Почему не пришла к столу?

– М-р-р-рум. – отвечала кошка. – М-р-р-ум…

– Что значит «мрум»? Почему «мрум»? Кто же так говорит?

– Мр-р-рум, – настаивала кошка. – Мр-р-р-ум… Он нашёл ощупью и погладил длинную спинку – мех был нежнее заячьего, – коснулся маленьких прохладных ноздрей, расширенных мяуканьем. «Моя кошка… Моя…»

– Мур-р-ру, – тихонько мурлыкала кошка. – Мур-р-р-ум…

Со стороны дома вновь донёсся голос Камиллы, и Саха скрылась в изгороди из подстриженных кустов бересклета, исчерна-зелёных, как ночь. – Ален! Идем! Он побежал к крыльцу. Послышался смех Камиллы.

– Я вижу твои бегущие волосы! – крикнула она. – Надо же быть таким блондином!

Он прибавил ходу, одним прыжком перемахнул через пять ступеней и очутился в гостиной, где, кроме Камиллы, не было ни души.

– Остальные? – вполголоса осведомился он.

– Гардеробная, – в тон ему отвечала Камилла.

– Гардеробная и осмотр «работ». Общее огорчение. Дело не движется. Конца этому не видно! А нам плевать с высокой горы! Нам бы поумнее быть да оставить за собой квартиру Патрика. Он себе другую найдёт. Хочешь, я этим займусь?

– Да, но если Патрик уступит свою «Скворечню», то единственно для того, чтобы доставить тебе удовольствие!

– Разумеется! Этим и надо воспользоваться!

Она источала одним женщинам присущую безнравственность, к которой Ален так и не мог привыкнуть. Он попенял ей лишь безличным «надо воспользоваться», когда следовало сказать прямо «мы воспользуемся». Но Камилла усмотрела в его замечании лишь любовный укор.

– Погоди немного, скоро я научусь говорить «мы»…

Чтобы пробудить в нём желание поцеловать её, она словно из озорства выключила верхний свет. Освещённая одной настольной лампой, девушка отбрасывала длинную чёткую тень.