Любовь сделала умные глаза и согласно закивала – не навредить бы Геннадию Павловичу!

Гость не унимался:

«Любовь, говоришь? А я так думаю: приспособленец ваш товарищ Зефиров, накипь! В теплом месте время великих строек пересидеть захотел. Любовь! – продолжал громыхать гость. – Возьми, понимаешь, в цехе, на ферме покрепче в руки и люби с перекрыванием нормы!»

Любовь заинтересовалась:

«Что – в руки?»

«Как что?! Лопату, кайло, логарифмическую линейку, карандаш, в конце концов, чем там еще родину любить полагается?»

«Ломом, плугом», – предложила Любовь, ежевечерне слушавшая из маминого живота программу «Время».

«Верно! – Голос гостя потеплел. – А звать-то тебя как, имя Геннадий Павлович своей любви уже придумал?»

«Так Люба же, Зефирова».

«Ах, Люба! – Визитер смутился, сообразив, что слегка оплошал, приняв имя за страсть Геннадия Павловича, но тут же вновь приосанился. – Что же это ты, Люба, тормозишь процесс? Забыла, что завтра Первомай?! Мать твоя, Надежда Клавдиевна…»

«А вы-то сами кто будете? – перебила Любовь. – Что за елда?»

«Я?! – возмутился гость и оскорбленно встал в позу: – Меня – таким словом? Впрочем, я должен был предполагать, что у товарища Зефирова в быту не все в порядке. Яблоко, так сказать, от яблони… Я – Forceps Obstetrico, если по-научному, по-латыни».

«Фор… фор… – Любовь запнулась. – А мама вас как зовет?»

Гость с сомнением взглянул на плод любовных трудов товарища Зефирова: какая такая мама, уж не издевается ли?!

Любовь ждала ответа, простодушно посапывая.

Да нет, вроде не издевается…

«Мы – щипцы акушерские».

«Щипцы?! Ой, мамочка!»

Любовь попыталась протиснуться назад, в глубь тела Надежды Клавдиевны.

Щипцы возмущенно хмыкнули:

«А вы кого собирались встретить в советском родильном доме в разгар трудового дня?»