Аннабел твердила себе, что не поддастся на провокацию, как бы ни был велик соблазн, но слишком много на нее свалилось сегодня. Сначала Мышь, потом Хит Чампьон, упоминание о Робе и боязнь, что мать права, оказались непомерно тяжким грузом. Наверное, только поэтому она сломалась.

— Заняться делом? В семействе Грейнджер это может означать только две вещи. Верно? Медицина или финансы!

— Не начинай старую песенку. Ты отлично знаешь, что я имею в виду. Этот ужасный брачный бизнес годами не приносил прибыли. Мать и открыла его только затем, чтобы без помех вмешиваться в жизнь других людей. Ты не становишься моложе, Аннабел, а я не намерена стоять в сторонке и наблюдать, как ты бесцельно растрачиваешь жизнь, вместо того что бы вернуться в университет и готовиться к будущей карьере.

— Я не хочу…

— Ты всегда была сильна в математике. Из тебя выйдет прекрасный экономист. И я уже обещала, что мы оплатим твое образование.

— Не желаю я быть экономистом! И не нуждаюсь в родительской поддержке!

— Именно потому и живешь в бабулином доме, верно? Это был удар ниже пояса. Щеки Аннабел загорелись Мать унаследовала дом бабушки на Уикер-Парк-стрит. И теперь в нем жила Аннабел, предположительно для того, чтобы дом не разграбили, но на самом деле Кейт просто боялась, что иначе дочь переберется в какой-нибудь «опасный городской район».

— Прекрасно! — взорвалась Аннабел. — Хочешь, чтобы я переехала? С удовольствием!

О Господи, она снова ведет себя как пятнадцатилетний подросток! Ну почему она вечно позволяет Кейт доводить себя до такого состояния?

Но прежде чем она смогла отступить, та продолжала тем преувеличенно терпеливым материнским голосом, который Аннабел впервые услышала, когда в восемь лет объявила что убежит из дома, если братья не прекратят называть ее Помидоркой: