– Посмотрите, какой проницательный малыш у нас растет! – съязвила Энн. – Все-то он чувствует, если это имеет к нему отношение.

– Дети, перестаньте препираться. – Миссис Конрад вошла в роль хранительницы домашнего очага. Джина раньше раздражалась в такие моменты: она вообще не любила, когда кто-то входил в какую-то роль. Но сейчас было иначе. Сейчас чувство было похожим на то, что испытываешь, стоя на берегу широкой тихой реки – спокойствие и силу неторопливого движения воды.

Вот, значит, каково это – быть матерью… Удивительно.

Дома все было незыблемо. Дома было тепло. Но у Джины было чувство, которое называют «мороз пронизывал до костей». Такое бывает, когда очень сильно замерзаешь, и потом долго-долго не согреться, сколько ни кутайся в свитера и одеяла. Холод и маленький колючий комочек беспокойства угнездился где-то под сердцем.

– Останешься на ночь? – с надеждой спросила мать, когда Джина, не без труда удерживая равновесие – не свое, естественно, а пизанской башни из домашнего фарфора – помогала ей убирать со стола.

– Да, мам, наверное…

– Вот и хорошо! Вот и отлично! Будешь спать с Энни?

– Да, если она не взбунтуется. Может, у нее в планах сегодня сбежать с каким-нибудь кавалером через окно…

Смех. Светлый смех светлых воспоминаний. То есть, конечно, когда родители лет эдак семь назад поздним вечером обнаруживали пропажу младшей дочери, никто не воспринимал этот, прямо скажем, скандал как какой-то праздник, и, разумеется, ни у кого и в мыслях не было, что эти эпизоды потом будет так весело вспоминать.

– Мам, чем тебе еще помочь? – Джина огляделась. Так здорово было бы сейчас сделать маме что-то хорошее.

– Спасибо, милая, ничего не нужно. – Миссис Конрад чмокнула дочку в щеку.

– Тогда пойду наверх, хочу поболтать с Энни.

Как приятно подниматься по лестнице, если ты знаешь скрип каждой ступеньки, каждую неровность на любой досточке.