"Ведьме — пламя! Ведьме — пламя! Ведьме — пламя!" — Неслось со всех сторон.

Жутко разевались рты, щелкали зубы.

— "Ведьме — пламя!".

— Нет!!! — Завизжала я, забившись в истерике. — Не хочу умирать!!! Не хочу!!!

В лицо больно ударило тухлое яйцо. Разбившись, противной кашей поползло по коже. Потом ещё одно. И ещё.

В ушах звенел смех.

— Не надо! Не надо, пожалуйста, — уже не кричала — стонала я, не в силах увертываться от метких ударов.

Сквозь слезы, размывающие очертания предметов, я видела, как чьи-то руки разбрасывают вязанки хвороста.

— Смочи, смочи, — советовали безымянные голоса. — А то проклятые прислужницы Слепого Ткача не помучаются, как следует! Быстро сдохнут. Ни какой потехи.

— Пощадите хоть ребенка! — Кричала за спиной мать.

— Она — ведьма! — Прошамкала в ответ старуха, куда больше нас смахивающая на упомянутое создание. — Ведьма!

Я до сих пор помню, как открывался беззубый черный рот.

— Гори огнем!

К раскиданному хворосту полетели факелы.

Я не могла поверить, что это — конец. Сердце билось, душа — надеялась. Тело, молодое, полное сил, не желало сдаваться.

Только когда дым накрыл густым облаком, я поняла: никто не пощадит, не спасет. Мы умрем лютой, жуткой, мучительной смертью. Животный ужас вытеснил все: любовь, чувство собственного достоинства, милосердие, веру в богов и в посмертье. Крик смертельно раненого зверя устремился в небо.

Огонь взлетел, обретая полную силу. Мир скрутился, съежился, словно конфетный фантик, многоцветный и пустой. Осталась боль: лютая, злая и яростная. Огненные ручьи текли и плясали, прорываясь в легкие, сплавляя кожу, мышцы, сухожилия. Меня разрывало на части, в каждую разорванную клеточку впивались тысячи жадных плотоядных зубов. Я больше не боялась смерти. Из пучины страданий она виделась единственным спасением.