— Ах, папочка! Мамочка! Как же вы могли позволить, чтобы это случилось со… со мной? — всхлипывала Мелинда. — Мы были так счастливы вместе, жизнь казалась такой чу… чудесной, пока вы не… не умерли. Вы и представить не могли, к чему это может привести и что мне придется вынести.

Слезы ослепляли и душили ее, потом она вдруг снова забормотала, подобно потерявшемуся ребенку:

— Папочка!… Мамочка! Вы так мне нужны…

Где… где вы?

И внезапно, словно ее родители действительно ответили ей оттуда, где они теперь обитали, она вдруг получила ответ на свой главный вопрос — как ей быть и что делать? Это решение — очевидное и безошибочное — пришло к ней как озарение, как будто некто заговорил с ней и рассказал, как ей поступить. Ни на мгновение она не усомнилась в верности этого решения и даже не думала, чем — хорошим или плохим — обернется этот шаг для нее в будущем.

Она просто знала, что поступить следует так и никак иначе. Ее отец и мать не могли не ответить на мольбы своей дочери.

Мелинда вытерла слезы, встала из-за туалетного столика и, взяв маленький саквояж, стоявший на полке над гардеробом, начала укладывать вещи. Она собирала лишь самое необходимое, осознавая, что сейчас она не так сильна, как в лучшие времена, а поэтому тащить что-либо лишнее будет мучением. Мелинда уповала лишь на то, что стремление к желанной цели придаст ей силы.

Собравшись наконец, она надела чистую рубашку, свежевыстиранные нижние юбки и свое воскресное платье из лилового батиста с белыми воротничками и манжетами. Была еще шляпка в тон платью строгого и простого фасона, украшенная лиловыми лентами — согласно требованиям тетушки Маргарет, которая запрещала какие-либо излишества в одежде, пока Мелинда находилась в трауре. А поношенную пеструю шаль, ранее принадлежавшую ее матери, Мелинда положила рядом с саквояжем, чтобы накинуть в последний момент.

Ей пришлось посидеть перед зеркалом немного дольше, чем она намеревалась; наконец она услышала, как дедовские часы в зале бьют два часа. Мелинда открыла свой кошелек. В нем было всего несколько шиллингов — все, что она смогла сберечь из тех скудных карманных денег, которые дядя разрешал ей иметь для подаяния в церкви и некоторых других весьма незначительных расходов.