Сердце у Марка Фосетта словно замерло на мгновение, а затем бешено заколотилось. С ним всегда творилось такое, когда он нюхом чувствовал – сенсация!

– Эх, Джанни, я бы тебя расцеловал в губки! – засмеялся он.

– Ты мне дорог, но это уж слишком! – пошутил итальянец.

– Тогда валяй рассказывай все сначала! – Марк обратился в слух.

Он азартно, почти по-детски радовался, слушая рассказ приятеля из Палермо. Перед ним вставали яркие, захватывающие образы. Монастырские стены, внутренние своды, экспрессивная барочная роспись, фигуры святых и мучеников, дворик, поросший травой, арки над витыми арабскими колоннами, колодец, высеченный из камня, прозрачное небо, пронизанное солнечным светом. И она в черной монашеской рясе с белоснежным накрахмаленным нагрудником. Волосы под девственно-белым покрывалом. И все это ничуть не скрывает, а скорее подчеркивает ее красоту.

– Приедешь? – спросил Джанни.

– Будь спокоен! Сообщу номер рейса на Палермо. Даже не предупреждаю, чтобы ты помалкивал!

– Этого еще не хватало! Мафиози с моим стажем всегда нем как рыба!

Марк вернулся в редакцию на метро. Сегодня, в пятницу, на собственной машине застрянешь в пробке, думал он, а тут еще снегопад не унимался. Он рвался вперед, словно гончая, напавшая на след. Сегодня утром впервые с тех пор, как ушла Каролина, он не вспоминал ни о ней, ни даже о детях.

В кабинет главного редактора он ворвался как циклон.

– Ни за что не угадаешь! – воскликнул он с порога.

– Еще бы! – согласился Барт. – Ты хоть намекни, что я должен угадать!

Главный редактор, моложавый и подтянутый в свои шестьдесят лет, был талантлив и неутомим. Сорок лет он варился в этом котле – журналистике. Начав корректором, когда в редакции еще висела свинцовая пыль, он поднялся на самую вершину должностной лестницы. Газету он знал как свои пять пальцев.

– Хоть умри, не угадаешь! – дразнил Марк с мальчишеской запальчивостью.