Жиль пожал плечами.
— Если ты хочешь разозлить меня, то тебе это не удастся. Тюрьма одинакова и для мужчины, и для женщины. Безнадежность…
Вдруг во дворе кто-то запел. Звонкий женский голос выводил слова модной песенки. Понго подбежал к амбразуре окна, прислушался и улыбнулся, показав два острых желтых передних зуба, делавших его удивительно похожим на кролика.
— Женщина лучше переносить тюрьма, чем знаменитый Кречет, — сказал он насмешливо.
— Ну и что, — проворчал в ответ Турнемин, — есть женщины, которые могут к чему угодно привыкнуть. Может, она сумасшедшая. Я слышал, что здесь есть и такие.
Но он хитрил, он узнал этот голос, он слышал его раньше, исполнявшим тот же самый романс «Нина, или Безумие любви» на улице Нев-Сен-Жиль на вечерних играх, так печально для него закончившихся. Это была госпожа де Ла Мотт.
Неудивительно, что ее голос раздавался в тюремном дворе, ведь ее арестовали еще 18 августа, удивительным было то, что она сохраняла желание петь…
Самообладание этой женщины, поймавшей в паутину интриги короля, королеву, кардинала, не считая бриллиантового колье, и теперь, казалось, беззаботно распевающей песенки в самой страшной тюрьме королевства, несказанно поразило Жиля. Впервые с момента исчезновения Жюдит он думал не только о своем горе, но и о той огромной беде, что разразилась над всем государством.
Жиль как бы очнулся от долгого сна, он понял, что для него время сожалений закончилось, пришло время действий.
— Ну что ж, — сказал он Понго, — говори, великий чародей, какое лекарство ты мне прописал, что я теперь должен делать?
— Ты кушать, — ответил довольный Понго, — кушать, чтобы вернуть вкус борьбы и чистоту мыслям.
— Хорошо, давай покушаем!
Жиль сел за стол, указав Понго место напротив себя. Еще вчера, обессилевший и печальный, он с трудом заставлял себя проглотить кусок хлеба и стакан вина, но сегодня аромат расставленных на столе яств пробудил его аппетит. Он почувствовал страшный голод. Да, Гийо был прав: повар Бастилии знал свое дело. Закончив трапезу, Жиль откинулся на стул и закурил трубку, набитую виргинским табаком, припасенным для него верным Понго.