Тот этнос, который формируется сейчас на территории Чечни из остатков чеченской народности, — совершенно и принципиально новая общность. При этом происходит все на фоне внешнего “роста национального самосознания”, под лозунгами “возрождения”, с пристрастным культивированием формальной народной культуры и, естественно, обозначается как логическое продолжение истории чеченцев. Новый этнос сохранил чеченский язык, некоторые элементы традиций и, конечно, самоназвание — “нохчи”. И все же это уже не чеченцы. Так же, как население современной Греции, именующее себя греками и говорящее на языке, близком к языку “Илиады”, — это все же не греки Эллады, не эллины. Такие “выверты” известны и широко распространены в истории народов.

Дело в изменении поведенческих стереотипов, нравственных установок и идеалов, в конечном итоге — в смерти старого мифа. В этом, погибшем мифе чеченец — свободный или мертвый. Гордый, независимый, не признающий формальных авторитетов, не приемлющий культов личности, отрицающий социальное неравенство. Вместе с тем, уважающий мудрость и старость, ценящий личную свободу другого, вдохновленный примером храбрости и самопожертвования.

Хочу напомнить, что я говорю все же о мифе, а не о реальном нравственном облике конкретных представителей этноса. В каждой народности есть свои герои, свои святые и свои трусы, свои предатели. И тем не менее миф закрепляет идеал, дает ориентиры в жизни и таким образом формирует наиболее общий портрет народного характера.

В современной Чечне изменились ориентиры. Если определять одним словом лейтмотив поведения и жизни погибших чеченцев, этим словом будет “борьба”. К определению лейтмотива поведения “новочеченцев” лучше всего подходит слово “приспособление”. Это разворот на сто восемьдесят градусов.

С точки зрения “живого вещества”, составлявшего старый этнос и теперь формирующего новый, это изменение стратегии выживания.