– Доктор Мередит думает, что у вас трещина в черепе. Вы совсем ничего не помните?

– Ничего, о чем мне хотелось бы говорить, – сказал он. – Расскажите лучше о себе.

– Рассказывать особенно нечего, – сказала она. – Мы, как видите, странники. Следуем за солнцем и ветром. Летом пляшем, зимой мерзнем. Это хорошая жизнь. – В ней есть своя прелесть, – согласился Шэнноу. – И так-таки никакой конечной цели?

Она помолчала, но не опустила больших синих глаз под его взглядом.

– Жизнь – это странствования, мистер Шэнноу, с единственным конечным назначением. Или вы считаете иначе?

– Спорить с Исидой безнадежно, – сказал Иеремия, подходя к ним.

Шэнноу обратил взгляд на морщинистое лицо старика.

– Думаю, это верно, – сказал он, поднимаясь со ступеньки. Колени у него подогнулись, на него навалилась слабость, и он ухватился за край фургона. Глубоко вздохнув, Шэнноу сделал шаг вперед. Иеремия взял его под руку и пошел рядом с ним.

– Вы крепкий человек, мистер Шэнноу, но ваши раны были тяжелыми.

– Раны заживают, Иеремия. – Шэнноу смотрел на горы. Ближайшие были в узорах леса, но дальше, уходя в бесконечность, вставали другие вершины в неясной голубой дымке. – Такой красивый край!

Солнце медленно заходило за западный хребет, заливая его склоны расплавленным золотом. Шэнноу сосредоточил взгляд на отроге справа – песчаник будто светился изнутри.

– Он зовется Храмовой горой, – сказал Иеремия. – Говорят, это святое место, где обитают древние боги. Сам же я убежден, что это приют орлов и ничего больше.

– Мне это название не знакомо, – сказал Шэнноу.

– Потеря памяти не может вас не мучить, – заметил Иеремия.

– Но не сейчас, – ответил Шэнноу. – У меня в душе мир. Воспоминания, о которых вы говорите, исчерпываются смертями и страданиями. Они вернутся слишком скоро, я знаю. Но пока я могу любоваться закатом с великой радостью.

Они направились к реке.