Стоял теплый октябрьский вечер. Однако огонь в камине гостиничного номера был разожжен, и это придавало дополнительный уют и без того прекрасной комнате с замечательным видом на пурпурный сумрак Центрального парка. Пляшущие языки пламени отбрасывали отсвет на лица двух женщин, шагнувших навстречу друг другу. Джуди ощутила странный, почти животный магнетизм, исходящий от Лили. Глядя на ее черные кудри, волнами спадавшие на складки белой греческой туники, Джуди вдруг по-новому оценила это знаменитое на весь мир лицо с высокими скулами, кажущееся одновременно невинным и хищным, каштановые глаза в обрамлении густых ресниц, блестевшие так, что каждую минуту казалось, будто в них затаилась слеза. Джуди было трудно поверить, что ее дочь, которую она считала умершей, жива и что она – Лили – самая знаменитая кинодива со времен Мэрилин Монро. Было почти невозможно совместить в сознании это сексапильное существо с тем образом, который долгие годы Джуди лелеяла в сердце, – очаровательной, хорошо воспитанной шестилетней девчушки с аккуратно заплетенными косичками.
Джуди всегда казалось, что ее давно потерянная дочь должна быть похожа на нее, однако единственное сходство между двумя женщинами было в очертаниях тонкокостной изящной фигуры. Остальные три женщины в комнате сидели неподвижно, будто загипнотизированные разворачивающейся у них на глазах драмой. Лили сделала нерешительный шаг к Джуди. Пэйган, необыкновенно элегантная в розовом шерстяном костюме, вдруг заметила, что у Джуди и у Лили совершенно одинаковые, «кукольные» руки. Она наклонилась к зеленоглазой женщине в темно-красном костюме.