Ковач покачал головой и шагнул к креслу.

— Никто с тобой не спорит, Майки, — сказал он. Майк Фэллон посмотрел на него, не узнавая. В его глазах блестели слезы.

— Эйс — герой! Не вздумай мне возражать! — Он сердито указал рукой в сторону Уайетта. — Мне нравится этот парень! Я люблю его, как сына!

На последнем слове голос старика дрогнул, а лицо исказилось от внутренней боли, которая не имела отношения к количеству виски, поглощенного им за последние несколько часов.

Ослепительная улыбка сбежала с лица Уайетта, когда левая рука Майка легла на колесо кресла. Ковач прыгнул, но опоздал на какую-то долю секунды.

Кресло покатилось по ступенькам, и Майк Фэллон рухнул на пол, как мешок с картошкой.

Ковач оттолкнул какого-то пьяного и подбежал к старику. Толпа изумленно следила да происходящим. Уайетт стоял футах в десяти и, нахмурившись, смотрел на Майка Фэллона.

Ковач опустился на одно колено.

— Ну-ка, Майки, перевернись. Ты опять перепутал свое лицо с задницей.

Кто-то поставил кресло на колеса. Старик перевернулся на спину и сделал жалкую попытку сесть, напоминая при этом вылезшего на берег тюленя. По его Щекам текли слезы. Парень из отдела ограблений подхватил его с одной стороны, а Ковач — с другой; вдвоем они усадили Фэллона в кресло.

Зрители отвернулись, чтобы не смущать старика. Ковач тоже опустил голову, он предпочел бы не видеть его унижения.

Сэм знал Майка Фэллона с первого дня службы.

Впрочем, тогда все копы в Миннеаполисе знали Железного Майка. Они следовали его примеру и его приказаниям; когда его ранили и он остался калекой, многие из них плакали как дети. Но видеть Майка сломленным душевно было невыносимо. Ковач положил руку на плечо Фэллона: