Допустим теперь, что у меня есть отличная идея – открытие, подсказанное интуицией или методикой, неважно. Я хочу, чтобы аналогичное открытие сделал, например, Тюдор, и главное – чтобы он воспринял открытие как свое. В разговорах с Тюдором я должен все время высказывать одну и ту же бредовую – или тривиальную? – но хорошо продуманную мысль, высказывать упорно, чтобы она вызвала у Тюдора внутреннее сопротивление, раздражение, чтобы она засела в его сознании. Нужные ассоциации родятся непременно. Настанет момент, и Тюдора осенит. Может быть, это случится уже на Земле. Будет он знать, почему все время думал именно а этом направлении? Вряд ли.

Что ж, как рабочая гипотеза это сойдет. Понятно, почему не было идей у Игина – он слишком мягкотел, трансверсия рассчитана на непременное внутреннее сопротивление слушателя.

Верить Астахову! Вот, что я должен был делать с самого начала. Не поддаваться словам-ярлыкам. Верить всему – людям и фактам! Но я знал, что в чем-то и кому-то верить не должен. Мучительная мысль – я не знал, в чем и кому. Сидел, думал, вспоминал – это было очень важно: вспомнить, в чем противоречие.

Да, вот оно! Притчи. Если действительно верить Астахову – притчи схватывают наиболее существенную сторону характера. Тюдор. Планета-память. Он должен все замечать и помнить. Любую мелочь. "Как я мог пропустить этот лишний сигнал?" Действительно – как?

– Прошу Тюдора, – сказал я в селектор. Вопрос придумал на ходу: – Скажите, Рен, какая программа шла на Спицу... четырнадцатого декабря? – это было полгода назад, но Тюдор сделал вид, что не удивился вопросу.

– Укладывали растяжные плиты на девятисотом километре, – медленно, припоминая, сказал он. – Начали в одиннадцать, была смена Игина. В конце дня заступил Борис.

– В полдень не произошло ничего интересного?

Тюдор смотрел на меня с экрана, будто хотел сквозь несколько стен прочесть мои мысли.