Щелкнув зажигалкой, я прикурил, не спеша выпустил густую струю дыма, пытаясь унять бешеный стук в висках. Прошло уже пять лет, но и сейчас, как в тот день, когда мне сообщили о смерти Вали, меня душат слезы и в горле что-то начинает клокотать. Игорек, молодец, понимающе отвернулся к окну, ни о чем не спрашивая и не выражая сочувствия. Это всегда выглядит немного театрально и фальшиво.

В четыре затяжки спалив сигарету, я выбросил ее в окно и спросил Игоря:

— Куда дальше?

Он встрепенулся, подался вперед и махнул рукой налево.

— Сюда. Объедешь гаражи и направо. Дай мне тоже сигарету.

Протягивая пачку, я поинтересовался:

— Начал курить?

— Уже бросил. Так, балуюсь иногда, при случае.

Он прикурил от моей зажигалки и бросил ее обратно на панель.

— Ты продолжишь? Все нормально?

— Нормально. Только продолжать особо нечего. Со смертью Вали моя прежняя жизнь оборвалась, и началась новая, холодная и пустая. Я хотел убить тех ублюдков, всех шестерых. И убил бы, ты меня знаешь. Удержал меня наш участковый. Он у нас пожилой был мужик, опытный, умел человеку в душу заглянуть… Словом, не знаю как, но, в конце концов, я согласился с ним, что, убив тех шестерых, я только себя погублю, а положения вещей не исправлю. Он мне и подкинул мысль пойти в милицию. И я согласился. Нет, не ради громких фраз о законности и правопорядке. Они, ублюдки, не только Валю обесчестили и убили, но и меня тоже. С тех пор так и живу: око за око. После училища МВД вернулся я обратно в Нерюнгри. Мы там для Валиных родителей квартиру купили. Поселился я у них, работал какое-то время опером. А потом чувствую — не могу я там. Душно мне. Я в этом городе заново на свет родился и умер заживо. Словом, после госпиталя — ранили меня в одной переделке — я написал рапорт с просьбой о переводе. И вот я здесь. Старший лейтенант Безуглов, прошу любить и жаловать.