Они гуляли в ту ночь до утра, крепко держась за руки, как в детстве, а на рассвете, когда огненный краешек солнца показался из-за дальнего леса, огненно-рыжий мальчик сказал Инге:

– Можно я тебя поцелую?

– Можно, – согласилась она, и он клюнул ее холодным носом куда-то в щеку.

…Инга потрясла головой, отгоняя воспоминания. Где-то в этом городе живет и сейчас этот мальчик – ее первая любовь. Она ходила по улицам и думала о том, как произойдет их встреча. Впрочем, она боялась этой встречи.

Мальчик предал ее. В конце зимы он прислал ей бандероль, она в нетерпении открыла ее прямо на почте, и на пол посыпались цветные конверты, подписанные ее рукой. Это были ее письма рыжему мальчику. Она писала их ему два года подряд с перерывом только на летние месяцы, потому что летом они были вместе.

Ничего не понимая, Инга собирала их с пола, складывала в пачку. Ей кто-то помогал, она машинально благодарила за помощь. Наконец в куче писем мелькнул листочек, исписанный знакомым рваным почерком.

Лучше бы Инга никогда не читала этого письма. Мальчик обвинял ее в каком-то обмане – «сама знаешь – в каком!». Он, сожалея о потраченном времени, писал, что «все девушки такие», кругом только ложь и обман…

В конце была строчка: «Не ищи меня. Я больше не хочу ничего о тебе знать!»

Эта строчка остановила Ингу, когда она хотела написать мальчику письмо, попросить его объяснить – за что??? Она предпочла переболеть без ненужных расспросов. Что толку задавать вопрос: «За что???» – если еще вчера родной и близкий человек не хочет «ничего о тебе знать»?!

…В юности все заживает быстрее. И душевные раны тоже. Рубцы, конечно, остаются и боли фантомные – болеть нечему, а болит же, как болела раненная в войну нога у поселкового ветеринара дяди Саши, которую ему полевой хирург в сорок втором оттяпал по самое «не грусти». Стоило дождю начать собираться, как он уже знал про грядущую непогоду, потому что у него дико ныло колено на несуществующей ноге.