Сила, с которой Нора неизменно осознавала, что она собой представляет на самом деле, наполнила теплом все ее тело. Она – не как другие. Она совершенно иная. Никому не дано уловить то, что видит она.

Открыв глаза, она со своеобразной улыбкой удовлетворения посмотрела на полисмена.

– Это прекрасно, – сказала она.

Затем, резко повернувшись, вышла из студии.

Я шептал Дани на ухо разные глупости, которые порой приходят на ум отцу, и Дани охотно слушала их. Ей нравилось хоть на короткое время почувствовать себя маленькой девочкой, и в это время какой-то инстинкт заставил нас посмотреть на двери.

Прежде чем кто-то успел шевельнуться, Дани уже сорвалась со стула, и, приникнув к Норе, она уже больше не была маленькой девочкой. Превращение было стремительным и окончательным. Она стала юной женщиной.

Я посмотрел на остальных сидящих за столом, чтобы убедиться, заметили ли они его. Но я ничего не смог определить. У Харриса Гордона на лице блуждала легкая улыбка, словно он представлял себе, как отлично все это будет выглядеть на суде. Моя бывшая теща смотрела на меня с задумчивым выражением ярко-голубых глаз. Она тоже повернулась к двери.

Нора обняла Дани.

– Дитя мое, – мягко сказала она, подставляя щеку, чтобы Дани могла поцеловать ее. – Мое бедное дитя!

– С тобой все в порядке, мама? – встревоженно спросила Дани.

– Я себя прекрасно чувствую, дорогая. А ты…?

– Я о'кей, мама. Мне кажется, что я просто… просто испугана. Мне всю ночь снились такие кошмары.

Нора погладила ее по голове.

– Ну, ну, не надо бояться. Мамочка не позволит, чтобы с тобой что-то случилось. Через несколько дней все кончится. И ты снова будешь дома, словно ничего и не было.

– Я понимаю, мама. А ты знаешь, почему? Нора отрицательно покачала головой. Подойдя, Дани взяла меня за руку.