Напрасно, наверное, Рейчел скрывала от бабушки, что вначале от Эммета приходили посылки, с завидной регулярностью. Позже они стали редки, но накануне своего дня рождения она всегда получала по почте подарки — из мест, волнующих воображение, — Гонконг, Макао, Рим, Дели. И ни одной записки, но этого и не требовалось. Главное, она знала, что он здоров и благополучен, если думает о ней и шлет подарки со всех концов света. И очередная фарфоровая бабочка пополняла ее коллекцию — начатую им, когда ей исполнилось четыре года.
Дедушка Генри Эммет, конечно, знал. Он знал обо всем, что происходило в его просторном особняке к северу от Сан-Франциско. Но он никогда не задавал вопросов и лишь грустно улыбался, каждый раз передавая ей аккуратно упакованные посылки с иностранными почтовыми штемпелями без обратного адреса.
И вот наконец-то она снова увидит брата! Она плохо помнила, как он выглядит, ведь прошло столько лет. Когда ей было двенадцать, он казался ей очень высоким, хотя росту в нем было меньше шести футов. Тогда у него были длинные волосы песочного цвета, которые он обычно забирал в хвост, и густая борода, скрывавшая большую часть лица. Бороду он стал носить за три года до своего исчезновения. Интересно, все ли он такой тощий и нескладный, как прежде? Ему уже под сорок — может быть, он превратился в учтивого и гладкого хлыща вроде ее недавнего самолетного соседа?
Будет ли он рад встрече? Дядя Харрис строго запретил им всем соваться на Гавайи и звать блудного сына обратно, пока не будут решены все юридические вопросы. Не хватало еще, чтобы наследника Чандлеров заперли в тюрьму, чтобы выжившие после того взрыва в Кембридже засудили его и растащили все его состояние. Даже тетя Минни решила подождать, хотя и с большой неохотой. Она чуть ли не ежедневно названивала Рейчел, и все время на работу, в отдел социального обеспечения их района, где та служила на мелкой должности. Начальник выражал ей свое неодобрение, поскольку Рейчел много времени проводила на телефоне но личным делам, но тетя Минни, страдавшая высшей степенью свойственного всем Чандлерам эгоизма, была неумолима.