Для матери – по-моему, ее звали Лили – роскошной красавицы турчанки, патологически глупой, тщеславной и эгоистичной женщины, предмет жизненных устремлений заключался в том, чтобы стать самой прекрасной пианисткой на свете. Для брата, Лоуренса, целью жизни было сделать головокружительную карьеру адвоката по уголовным делам, стать вторым Клоренсом Дарроу. А для Миреллы главным было прожить насыщенную, полную приключений жизнь, чтобы иметь возможность судить о ней не понаслышке.

– Знаешь, Дон, – широко улыбнулся Ахмед, – как только я увидел эту женщину, мне ужасно захотелось ее трахнуть. И вот прием закончился, а я даже не смог познакомиться с ней, не говоря уже о чем-то другом. Зато теперь мне не терпится познакомиться с ее семьей.

Они расхохотались и посмотрели на Миреллу и Артура Голдберга, который казался совершенно очарованным ею. Наверное, он сказал что-то остроумное, потому что она вдруг запрокинула голову и звонко расхохоталась.

Дональд Дэвис снова ощутил притягательную силу этой женщины и, не спуская с нее глаз, произнес:

– Та Мирелла Уингфилд, с которой я познакомился много лет назад, безраздельно принадлежала самой себе. Я никогда не встречал женщину, которая настолько дорожила бы собственной свободой. Ей никогда не изменяла решимость быть творцом своей судьбы и капитаном своего корабля, который бороздит океан жизни. Когда-то давно она дала бы сто очков вперед всем этим участницам движений за освобождение женщин, причем без всякой агрессивности. Кстати, Ахмед, она единственная по-настоящему сексуальная женщина из всех «освобожденных», которых я видел в своей жизни.

– Я так и думал, что под этой холодной, непроницаемой маской скрывается страстная, вольнолюбивая натура, – ответил Ахмед, довольный собственной проницательностью.

Мирелла попрощалась с Артуром Голдбергом за руку и направилась к выходу. Дональд заметил это и повернулся к своему приятелю: