Кузен Джеймса, Дункан Маккензи, подошел к нему и встал рядом, и Джеймс бросил на него благодарный взгляд. Дункан, склонив рыжую голову на грудь, слушал проповедь священника. Джеймс не слышал из нее ни слова, шепот плакальщиц тоже не доносился до него. Сцепив перед собой руки, он уставился на них, пытаясь не обращать внимания на волны горя, плещущиеся между ним и Нейлом.

Оба брата повернулись, когда их мать с плачем рухнула на землю. Она лежала у края могилы, и ее хрупкие плечи сотрясались от рыданий. Сыновья бросились к ней, чтобы поднять ее, однако бабушка их остановила. Священник замолчал, из толпы плакальщиц тоже не доносилось ни звука. Все смотрели на вдову.

– Не трогайте ее, – приказала Мейри, пригвоздив взглядом к месту братьев. – Вы ее не утешите. Пускай поплачет, мальчики. Она выражает свою скорбь как умеет.

– Но, бабушка... – попытался возразить Джеймс, не выпуская руки матери.

Мейри снова остановила его:

– Оставь ее. Ты не понимаешь, какое горе она сейчас испытывает. Не трогай ее. – Глаза бабушки наполнились слезами, выражение лица смягчилось. – Пожалуйста, мальчики, дайте нам оплакать его так, как мы умеем. Сегодня я хороню своего сына, а ваша мать – мужа. Нас ничто не утешит.

Переглянувшись, братья отошли в сторону. Ветер трепал одежду Джеймса, норовил выхватить, из-под повязки волосы, но он не обращал на это внимания, пытаясь справиться с обуревавшими его чувствами. Он встретился взглядом с Нейлом. В глазах брата – точно такой же формы и точно такого же цвета, как и его собственные, – отражалось такое же непонимание и горе.