Васю Шувалова эвакуировали из блокадного Ленинграда по льду Ладожского озера. Ему было всего восемь лет, но он на всю жизнь запомнил ветер, прожигающий до костей. Запомнил бег дребезжащей полуторки в темноте. Запомнил вой пикирующих «мессеров» и ожесточенный лай зенитных батарей. Запомнил, как ушла в полынью идущая впереди машина… Их вывезли в Ижевск. Там, недалеко от Александро-Невского собора (а в Ленинграде Вася жил в трех минутах ходьбы от Александро-Невской лавры, и это совпадение сильно его изумляло), в разваливающемся интернате он и прожил три года. Там же, в Ижевске, принимавший истощенных блокадных детишек пожилой интеллигентный врач сказал, услышав Васину фамилию:

– Ишь ты, графинчик петербуржский.

Так Вася Шувалов стал Графинчиком. Ему прозвище не нравилось, раздражало. И он дрался, когда его так называли. Дрался жестоко, не обращая внимания на то, что противник старше и крупнее… Как правило, его били. Но зауважали и звать Графинчиком перестали. Однако до прозвища Граф было еще далеко.

А врача, который дал ему прозвище, в 49 году арестовали. Прямо в интернат пришли два суровых дядьки в штатском, показали какую-то бумагу и сказали:

– Давай, Гольцман, собирайся.

И увели. Это видел весь интернат. Вася на всю жизнь запомнил, как понуро шел сутулый врач по раскисшему февральскому снегу… И как прошептал ему в спину директор интерната Ничипорюк: вот так, жидок, вот так. Повали-ка теперь лес, абрамчик.

Ночью Вася залез в кабинет Ничипорюка, разорвал и разбросал по помещению бумаги, пририсовал рога на портрете Макаренко и украл полпачки «Беломора»…

В принципе, могло бы и обойтись. Вот только Вася в темноте перепутал портреты Макаренко и Генералиссимуса.

Наутро в интернате снова появились те двое, что увели вчера Гольцмана, и женщина в форме, с кобурой, с папироской… Васю вычислили быстро. Женщина, не вынимая папироски изо рта, спросила: