Несколько лет назад она была знакома с мальчиком-грумом, но он недолго проработал на конюшне – неделю, не больше. Однажды он прижал ее в углу стойла и коснулся губами ее губ. Опешив, Розамунда сначала даже не оттолкнула его. Когда удивление прошло, любопытство и первые намеки на сладостную дрожь удержали ее от возражений. К своему великому стыду, она даже не остановила его, когда он накрыл рукой ее грудь.

Розамунда подумывала остановить его, потому что знала: все, что кажется таким интересным, непременно греховно. Все забавное, по словам сестер, было грехом. Но она не могла сказать, остановила ли бы его, потому что их застала сестра Юстасия. Только что она была в горячих объятиях мальчика, а через мгновение его уже оттащили и драли за уши. Потом Юстасия отчитывала Розамунду, говоря, что никогда нельзя позволять мужчине целовать себя или дотрагиваться до себя, потому что это грех. Губы созданы для того, чтобы говорить, а грудь для молока – вот и все. В тот же день аббатиса отослала мальчика прочь.

– Она явно не обрадовалась, узнав о предстоящей свадьбе, – пробормотал Роберт.

Поерзав на скамье, куда их усадили монахини, Эрик отвел взгляд от еды, которую не мог проглотить, хотя та выглядела очень аппетитно, и посмотрел на своего друга.

– Да, – мрачно согласился он.

– Возможно, это просто от неожиданности.

Эрик, совершенно не убежденный в этом, фыркнул.

– Она очень красива.

Эрик снова фыркнул. Эта новость его тоже не обрадовала, и Роберт вздохнул:

– Ты ведь не опасаешься, что она будет неверна? Эта девушка была воспитана в монастыре, дружище. Она просто не могла научиться лжи и изменам, которыми так славятся женщины, выросшие при дворе.

Эрик немного помолчал, поерзал и наконец спросил:

– Ты помнишь мою кузину Клотильду?

– Клотильду? – Роберт подумал минуту и рассмеялся: – А, да. Девушка, которой мать запрещала сладости, чтобы она не потолстела и не потеряла зубы до замужества.