А еще лучше — в лес.

Чтобы никого не видеть и не слышать!

— Чего уж теперь. Ехать так ехать. Решили же. Пойми, я матери обещал, что выучу тебя. — Отец сгорбился, отошел к окну. Махнул рукой и глухо пробормотал: — Знаешь ведь, не по ней жизнь здесь была. Глушь, мол. Из-за меня мирилась.

Лелька притихла и с тревогой уставилась на мрачные лица домашних. Она не понимала их.

Десятилетней Лельке казалось: Василисе страшно повезло. Санкт-Петербург же! Новая интересная жизнь! Тетя, дядя, двоюродные брат с сестрой. Чем плохо? Радоваться нужно!

Отец угрюмо закончил:

— Через себя переступала. И ничем не помочь ей было. Горожанкой родилась, горожанкой жила, горожанкой ушла от нас…

— Но я при чем, пап? Я-то все здесь люблю, — невнятно пробормотала Василиса, с усилием глотая слезы.

— Знаю, Вася, знаю. Но и ты пойми, никто не гонит тебя насовсем. Захочешь — вернешься, — устало сказал отец. — Институт только закончи. Как мать хотела. Чтобы шанс появился строить жизнь, как пожелаешь. — Он грустно усмехнулся. — Да и мир посмотришь. Хоть будешь знать, из чего выбирать!

Василиса упрямо передернула плечами, не ответив ни словом. Она смотрела в окно, и привычный вид родного подворья заставлял сердце болезненно сжиматься.

Отец тяжело поднялся и неохотно буркнул:

— Город — дерьмо, конечно. Ни лесов рядом нормальных, ни рек, ни живности. Все загублено на корню. Зато там люди, Васенька! Другие люди, понимаешь? Совсем другие. Ты от них что-то взять сможешь.

Василиса недоверчиво хмыкнула. Отец с досадой бросил:

— Тут большей частью, сама видишь, кто — темнота. Многие и читать-то едва умеют. Книгу в руках не держали, им и не нужно. — Он махнул рукой. — Самогон вечно глаза застит! Лучшие — лесом промышляют. Ничто их не трогает, ничто не интересует. Пустые людишки! — Голос отца дрогнул. — Тяжеловато первое время придется в городе, верно. Но привыкнешь, деваться-то некуда. Да и знаешь примерно, чего ждать. По рассказам моим, по книгам, да и Интернет опять же…