— Мне бы следовало схватить тебя, связать и высечь, чтобы научить уважать мой дом!

— Попробуйте, — последовал молниеносный и уничтожающий ответ. — Если, конечно, сумеете.

Лицо Шепара залила пурпурная краска гнева.

— Убирайся! Вон из моего дома и больше никогда не возвращайся сюда! Вы, полукровки, все одинаковы: лживые, вороватые и коварные ублюдки. Вы в тысячу раз хуже любого чистокровного индейца!

— Мне понятна причина вашего взрыва, комендант, но было бы ошибкой скрыть от вас опасность, которая вам угрожает. Я предостерег вас и теперь ухожу. Советую вам принять во внимание мое предостережение.

Рено вновь склонил голову в вежливом поклоне, на этот раз не выражая того презрения, которое он испытывал. Оглядев напоследок сидящих за столом людей, он отметил прекрасное создание в платье из золотой парчи и с холодным выражением лица, которое, казалось, либо вообще было не способно выражать чувства, либо научилось искусно скрывать их. Игнорируя мужчин, все еще стоящих в настороженных позах, Рено развернулся и направился к двери.

Мадам Дусе глубоко вздохнула, как будто освобождаясь от каких-то чар. Она бросила взгляд на Элиз и приглушенно произнесла:

— Благородный дикарь.

— И к тому же дурно пахнущий, — прошептала Элиз.

Рено Шевалье остановился, повернул голову и метнул тяжелый взгляд в сторону Элиз. Он был уверен, что никогда прежде не видел эту женщину. Что же могло вызвать в ней такую враждебность? Рено знал, что нравится женщинам, — его дарили своей любовью придворные дамы, и резвые индейские девушки с их неприкрытым любовным пылом, и опытные, уже немолодые вдовы. Отчего же в словах этой женщины прозвучала такая презрительная неприязнь? Его удивление и недовольство были столь сильны, что ему не удалось сохранить на лице выражение холодного безразличия. Он мог оправдать себя только тем, что атака была очень уж неожиданной. В конце концов, не каждый же день какая-то француженка считала возможным оскорбить начеза из рода вождей!