Вот почему Бен, обветренное лицо которого казалось еще мрачнее из-за падавшей на него тени от винограда, увивавшего веранду, чувствовал: единственное спасение Денни от возможного визита разыскиваемого человека — уходить после заката солнца к соседям.

Денни заверила его, что если вдруг почувствует себя неуютно и занервничает, то непременно последует его совету. Но по ее тону Бен понял, что она всего лишь отмахнулась от него и никуда не пойдет.

Всю долгую, одинокую, залитую призрачным лунным светом дорогу домой через буш, по холмам и оврагам, Бена терзали мрачные мысли о женских капризах. Почему взвалил на плечи ответственность за неприятности, в которые может вляпаться Денни, он и сам не знал. Бен считал, что она — самая шальная девчонка, которая когда-либо пересекала границы рынка. Как и рыцарям, ничто человеческое ему не было чуждо, и его распирало от желания восхищенно присвистнуть ей вслед. Но он никогда не делал этого, отчасти потому, что был не из тех, кто свистит вслед девушкам, отчасти из-за того, что в иссиня-фиалковых глазах Денни читалась непоколебимая уверенность в себе, а в развороте плеч и походке — величавость.

Как бы то ни было, большую часть ночи Бен провел в пути, возвращаясь к своим сорока лошадям, ста коровам и двум тысячам овец, потому что чувствовал, что кто-то должен сделать попытку уговорить Денни провести пару ночей у соседей, и не важно, насколько попытка эта будет удачной.

Что касается Денни, какой-то внутренний барьер не давал ей признать, что они с Беном поругались. Они просто поспорили, и точка. И все же в тот вечер Денни была настолько расстроена, что разбила любимую чашку, когда мыла посуду на кухне, продолжая вести с Беном мысленный спор.