Припертая к стене, Фэнси была вынуждена ограничиться лишь тем, что по-прежнему общалась с прессой и держала под контролем финансовую сторону бизнеса, а производство своей всемирно известной одежды полностью отдала в руки ассистентов и своего нового партнера – истеричного, но невероятно талантливого Клода Демота.

Не видя выхода, не зная, что же ей делать, она так и продолжала плыть по течению, невольница золотой клетки, в которую сама превратила свою жизнь. До тех самых съемок на вилле в Жиронде. До телефонного звонка Джима. До тех пор, пока этот низкий мужской голос не возродил воспоминаний о брошенном ею смуглом высоком ковбое. До тех пор, пока она не нарисовала что-то действительно стоящее – его лицо. До тех пор, пока перед ее мысленным взором не раскинулись сапфировые от васильков безбрежные поля. До тех пор, пока она не начала вспоминать прозрачное небо Техаса и звезды на нем, и светлячков, мерцающих в темноте летней ночи.

Далекий голос Джима нервной струйкой пробежал по ее позвоночнику – и она ожила. Лишь тогда Фэнси вспомнила их ужасный разрыв; тот самый момент, когда она сделала свой первый роковой шаг по лестнице, ведущей к славе. Она сорвала с пальца его обручальное кольцо и швырнула ему в лицо с криком, что уедет в Нью-Йорк и не останется с ним в Парди. В ответ он еще более яростным жестом швырнул ей ее кольцо и рявкнул, что она может уезжать, только чтобы больше не возвращалась. Она отправилась домой и проплакала до рассвета, а на следующий день, упрямо стиснув зубы, взяла курс на Нью-Йорк. Она поставила талант выше любви. Это был первый шаг прочь от Джима, тот вроде бы крошечный шажок, который привел ее к внутренней смерти, хоть и открыл ей дверь к профессиональным высотам.