Звонок выдал требовательную трель, от которой внутри у Вероники все оборвалось в очередной раз, и она на негнущихся ногах стала приближаться к двери, издавая легкое сипение, в котором только очень чуткое ухо могло уловить нечто вроде «Иду, иду, минуточку!»

Тапочки превратились в колодки, халат — в смирительную рубашку.

Если это Джон Леконсфилд, лорд Февершем, прости, Господи, младший, а это скорее всего он, то она должна быть сильной. Очень сильной. Суперсильной. Она просто обязана защитить Джеки от… от его отца. Ерунда какая-то получается.

Неважно, ерунда, не ерунда, главное — спрятать мальчика, как хотела Марго — о, Марго, зачем ты потребовала от меня этого! — спрятать так, чтобы ни одна ищейка лорда Февершема не смогла их найти. Если понадобится, они с Джеки спрячутся на необитаемом острове!

Еще скажи — на Луне, идиотка!

— Иду, иду, минуточку! — Малыш не должен вновь страдать, не должен — и все тут. И уж конечно он не должен попасть в руки своего жестокого отца, негодяя без сердца и совести, так долго игнорировавшего существование собственного сына!

Именно жестокость и надменность молодого аристократа разрушила жизнь Марго и довела ее до болезни и смерти, а теперь он хочет забрать бедного малютку и уволочь в свое мрачное родовое гнездо, в холодный серый замок, где гуляют сквозняки и нет никого, кто утешил бы несчастного сиротку Джеки.

Образ несчастного сиротки Джеки вышел так убедительно, что Вероника начала тихонько всхлипывать, одновременно переполняясь жаждой мести жестокосердному папаше. Видимо, именно ярость придала ей сил и уже через каких-то десять минут Вероника Картер решительно отпирала трясущимися руками многочисленные замки на добротной дубовой двери.

Перед ней стояли шесть с лишним футов Абсолютного и Бесповоротного Идеала Всех Женщин. Серый с искрой костюм облегал широкие плечи, подчеркивал античный торс, оттенял темно-серые глаза и скромно намекал на годовой доход Идеала, который не шел ни в какое сравнение даже, пожалуй, с пожизненным доходом Вероники Картер.