Но она твердо стояла на своем: ей необходимо пожить немного в Америке, а если Гийом откажет ей в денежной помощи, Констанс все равно туда поедет, рассчитывая лишь на свои силы. Дед и кузина пытались узнать причины этого решения, но юная мадемуазель Лакомб была непреклонна. В конце концов Гийом вынужден был сдаться – и через два месяца Констанс села в самолет, летевший в Нью-Йорк. Тогда она еще не знала, что проведет в Америке долгие десять лет…

– …Мадемуазель! Мадемуазель! – Голос служащего театра раздался над ухом Констанс, и она чуть не подскочила от неожиданности.

– Что вам угодно? – дрогнувшим голосом спросила она.

Невысокий пожилой мужчина в форменной одежде смотрел на нее терпеливо и жалостливо.

– Спектакль окончен, мадемуазель, – понизив тон, произнес он. – Кажется, вы задремали или задумались?..

Констанс неуверенно огляделась. Действительно, в небольшом зале она сидела одна. Видимо, погрузившись в воспоминания, она как-то умудрилась пропустить не только большую часть спектакля, но и тот момент, когда зрители стали покидать помещение. Свет уже погасили, лишь сцену освещали два софита, образуя светлое пятно точно в ее середине.

– Прошу прощения, – смущенно произнесла она, поднимаясь. – Я уже ухожу.

Служащий удовлетворенно кивнул и заботливо осведомился, не вызвать ли ей такси.

– Возможно, мадемуазель нехорошо чувствует себя?

На этот вопрос Конни ответить не успела – со стороны сцены вдруг раздались громкие голоса. Из-за кулис выбежал мужчина, и Констанс почувствовала, как сердце подскочило куда-то к горлу и забилось в нем отчаянным комком. Тьери д'Ортуа в два шага оказался на краю сцены.

– Бертран! – От его глубокого голоса по спине Конни побежали мурашки. – Мне сказали, что это ты убирал в моей гримерной! Прах побери, у меня завтра утренняя репетиция, а там какой-то бардак!.. О, кто это с тобой?.. – Он сощурился, пытаясь разглядеть девушку в темноте зрительного зала.