– Вот негодница!

Лили отдернула руку от раскалившейся докрасна ручки вертела и замахала пальцами в сизом от чада воздухе.

– Ой-ей-ей! – взвизгнула она тихонько, чтобы не услыхали гости.

Прижав обожженную руку к груди, девушка крепко зажмурила наполнившиеся слезами глаза. Чувство жгучей досады пронзило ее подобно острому клинку, на мгновение вытеснив даже боль. В такие минуты приходилось только сожалеть, что ей неизвестны более крепкие выражения.

Окорок был погублен безвозвратно, даже жир на подставленной снизу сковородке превратился в засохшую корочку угля. Фанни, разумеется, нигде не было видно: двенадцатилетняя служанка, “мастерица на все руки”, должно быть, ушла домой, насадив мясо на вертел и поставив его на огонь. Очевидно, она полагала, что вертел будет вращать себя сам. “Бездельница на все руки” – вот как ее следует называть! – подумала Лили, кипя от возмущения. – Но, Боже милостивый, чем же прикажете их теперь кормить?"

Она обмотала руку мокрым полотенцем и рукавом вытерла слезы. Проверять кладовую бесполезно: там не осталось ничего съестного, кроме пары яиц да банки лимонного маринада. Незваные гости, как никто, умеют опустошать кладовые, особенно если те и так не ломятся от изобилия. А теперь, спустя три обеда, два ужина и Бог знает сколько завтраков и полдников, кошелек Лили тоже был пуст.

Ничего не поделаешь, придется им сказать. Кто знает, может, на сей раз они для разнообразия соизволят угостить ее обедом? Лили размотала полотенце, подула на вздувшийся волдырь, затянула потуже узлом на затылке свои непокорные темно-рыжие волосы, расправила плечи и поднялась по истертым каменным ступеням из подвала в гостиную на первом этаже. В дверях она помедлила. Прежнее раздражение мгновенно охватило ее с новой силой. С номером “Монитора” в руках, единственной городской газеты Лайм-Риджиса, преподобный Роджер Соме сидел у огня в старом кресле ее отца, поставив ноги в домашних туфлях на каминную решетку и потягивая бокал испанской мадеры.