Сперва ей помогало сочувствие Дэвона, потом его церемонные, мучительно вежливые визиты дважды в день (как ни странно, они почему-то заставляли ее забывать о существующем между ними глубоком разрыве и о том, чем этот разрыв вызван). Его посещения, краткие и раздражавшие ее, тем не менее породили в самой потаенной глубине души не выразимую словами надежду. Но сегодня он не пришел, Лили знала, что больше он никогда не придет, и теперь ей стыдно было признаться даже себе самой, в чем состояла эта тайная надежда. Теперь ей действительно ничего иного не оставалось, как дождаться выздоровления и покинуть Даркстоун-Мэнор.

Какой-то едва слышный звук заставил ее открыть глаза.

– Прости, что я тебя разбудил. Ты крепко спала?

– Нет. Я почти уснула, но еще не совсем. В темном дверном проеме Лили почти ничего не видела, кроме его рубашки, белеющей в вырезе камзола. Сама же она, оказавшись в сравнительно ярком свете свечи, почувствовала себя беззащитной, почти голой, и с тревогой спросила себя, как долго он мог стоять в дверях и следить за нею.

– Войдите, – пригласила она тихо. Дэвон вошел в комнату.

– Как ты себя чувствуешь?

– Гораздо лучше, спасибо, – ответила Лили охрипшим, не слушающимся ее голосом.

В точности такими же словами они обменивались на протяжении последних десяти дней, ни разу не изменив установленного распорядка. Лили умолкла, дожидаясь, пока ее разогнавшееся сердце не умерит свой бег, радуясь его приходу и сердясь на себя за эту радость. На нем был длинный, цвета бургундского вина камзол, белая рубашка и черные, до колен штаны для верховой езды, от него слабо пахло седельной кожей и потом, поэтому она догадалась, что он только что вернулся домой из какой-то поездки.

– Лауди сказала, что тебе нездоровится.

– Вы с ней говорили?

– Только что. Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Совершенно уверена.