Она едва успела перевести дух от созерцания обрушившегося на нее великолепия, когда на пороге появилась высокая, строгого вида женщина в белоснежной блузке и узкой черной юбке. На ногах у нее были сверкающие лаковые шпильки, о таких Вера всегда мечтала. И то, что мать Антона была одета так празднично, подчеркивало важность момента. Лицо ее ничего не выражало, но волнение выдавало то, что она все время поправляла безукоризненно уложенные волосы. Эта женщина словно сошла с обложек журналов, которые девчонки изредка просматривали.

Вера улыбнулась, пытаясь унять дрожание губ, но в ответ не увидела ничего, напоминающего улыбку. Девушка внутренне сжалась, отчего, кажется, стала ниже ростом и более нескладной, чем сама себя считала. Она знала, что волнение делает ее неразговорчивой, некрасивой, ей всегда было трудно сосредоточиться и преподносить себя в выгодном свете, когда тревога расшатывала ее изнутри. Она едва смогла произнести свое имя в ответ на величественно прозвучавшее из уст женщины: «Ариадна Николаевна».

Мать Антона сухо поздоровалась с ней, пригласила их в столовую. Сервировка стола доконала Веру. Она никогда не видела такого количества приборов. Все эти серебряные вилки, ложки, аккуратно лежащие по обеим сторонам тарелок, вселили в нее панический страх. Она точно знала, что возьмет не тот прибор и будет выглядеть смешно. Пожилая женщина, выполнявшая обязанности домработницы, принесла огромное блюдо с заливной рыбой и бросила на Веру вопросительный взгляд. В ее проницательных глазах так и читалось: «Что ты, пигалица, здесь делаешь?» В эту минуту Вера разозлилась на Антона, не предупредившего ее о том, что ей предстоит своеобразный экзамен. Но, увидев, как он сам совершенно свободно накладывает себе салат и рыбу, поняла, что он не придал этому значения. Видимо, в его доме все это великолепие стало обычным явлением, а она — дикарка, которой здесь не место. Вера едва прикасалась к замысловатым блюдам, с опаской поглядывая на красиво украшенные блюда с закусками.