Пока они выбирали блюда, молчали. Потом вдруг разговорились с такой легкостью и увлечением, что Кристине показалось, она общалась с Фредериком Хейвордом все эти годы, причем прекрасно его знала и понимала, а он — ее.

— Если мне не изменяет память, ты тогда вообще уехал с родителями из Нью-Йорка, — вспомнила она.

— Да, в Австралию.

— В Австралию? — Кристина качнула головой. — Никогда не подумала бы.

Фредерик засмеялся певучим, ласкающим слух смехом.

— Почему?

— Говоришь ты совсем не по-австралийски. В смысле — с американским акцентом.

— Каждое лето, пока я учился в школе, приезжал в Нью-Йорк к бабушке с дедом. — На лицо Фредерика легла тень. — Бабушка умерла десять лет назад, а дед очень слаб… — Он тяжело вздохнул. — Боюсь, долго не протянет. Мы с ним огромные друзья, я все бы отдал, чтобы продлить его век, но, увы… — Он развел руками. — Время не проведешь: старику уже восемьдесят восемь.

Кристина посмотрела на него с сочувствием и любопытством. Взрослый, самостоятельный парень, а так сильно привязан к деду, подумала она. Оливер о своей бабушке вспоминает раз в год, и то лишь после того, как позвонит его мать и напомнит: у бабули, мол, день рождения, не забудь поздравить. Перед ее глазами возник образ собственных бабушки и деда — родителей отца. Оба, хоть порой и хворали, по счастью, были еще полны сил.

— Но не будем о грустном. — Фредерик снова заулыбался, и взгляд Кристины невольно задержался на его губах. Чувственные, как у Брэда Питта, часто растянуты в улыбке, но, бывает, и по-мужски плотно сжаты. Наверное, всегда теплые… Боже, что за мысли!

Испугавшись собственных раздумий, она потупила взгляд и принялась мешать вилкой зеленую спаржу. Есть, хоть выглядело все аппетитно и изысканно, почему-то не хотелось. Состояние было странное: грусть соседствовала в душе с предчувствием чего-то значительного и радужного.