Женщина, неподвижно лежавшая на огромной роскошной кровати, слышала доносившийся от камина шепот. Несмотря на шум собственного дыхания – каждый новый вздох давался ей труднее, чем предыдущий, – она различала слова:

– …привез ее сюда из Ирландии. Тогда он был всего-навсего лордом Лео, и никто не мог предположить, что он станет такой знатной особой…

Больная находилась на полпути между обмороком и действительностью; стоило ей уловить словечко «Ирландия», как ее сознание с неожиданной легкостью совершило прыжок назад во времени, и она снова окунулась в годы своей молодости, что было несравненно приятнее, чем лежать и покорно ждать конца. В голове закружился вихрь образов: одни были ослепительно яркими, другие – пожелтевшими и обтрепанными, как старые письма.

…Ирландия, девичество, когда ее еще никто не величал «леди Маргарет» или «ваше сиятельство»! Она была просто Пегги. «Красотка Пегги» – так звали ее молодые люди, вгоняя в краску. Сколько бы ирландцы ни сетовали на тяготы жизни, ее жизнь протекала тогда вполне беззаботно.

Ничто не могло опечалить ее, молоденькую и хорошенькую, когда ее захватывало предвкушение счастья, а жизнь казалась бесконечной. Даже вечное недовольство и придирки ее брата Конэла не задевали ее, потому что у нее всегда оставалась возможность убежать тайком в деревню, чтобы исповедаться преподобному Макманусу или навестить старых отцовских арендаторов. Несчастья посыпались после того, как ее отец, граф Морей, скоропостижно скончался, так и не узнав, на свое счастье, о поступке своего сына Конэла, который горел желанием прибрать к рукам отцовские земли. Она не понимала, как брат смог отказаться от своей веры и принять протестантство.

«Теперь я вынужден сам заботиться о себе, неужели ты не понимаешь? Как, кстати, и о тебе, сестрица, хотя ты как будто этого не ценишь. Католики не могут получать в наследство землю. Неужто ты предпочла бы, чтобы все, что принадлежало нам на протяжении целых поколений, отошло английской короне? Будь же благоразумна!»