Со стороны она могла показаться воплощением благочестия и смирения, однако мать-настоятельница знала ей истинную цену. Сейчас она со вздохом отвернулась от окна. Она отправила Марису на скамью в глубине своего сада, чтобы та поразмыслила и вознесла молитвы, хотя слишком хорошо знала это заблудшее дитя, чтобы обмануться кротостью ее облика. Девушка, несомненно, вынашивала какие-то замыслы – не исключено, что новые способы заявить о своей непокорности. Мариса так и не прониклась истинным смирением; если она и мирилась с общепринятыми правилами, то лишь до определенного предела, и то по собственным соображениям. Но письмо, которое этим утром мать Анжелина заставила себя прочесть ей вслух, все равно вызвало у нее потрясение. Бедняжке требовалось время, чтобы освоиться с мыслью, что ей не суждено стать монахиней. Как оказалось, у ее отца были на ее счет иные намерения.

«Она еще так молода! – размышляла мать Анжелина. – Ничего, привыкнет. Возможно, она достойна лучшей участи. Я так до конца и не разобралась, пришла ли она к нам по зову сердца или избрала монастырь как убежище от тягостных воспоминаний. Но нельзя мириться с тем, что дитя, получившее хорошее воспитание и оберегаемое на протяжении всех юных лет, внезапно оказалось лицом к лицу с подобным ужасом…»

И старая монахиня в келье, и молодая послушница в саду вспоминали прошлое. Пальцы послушницы в отчаянии перебирали четки; она испытывала ярость, с которой не была способна совладать; ее огромные золотисто-карие глаза метали молнии.

Она старательно пыталась молиться, как наставляла ее мать Анжелина, чтобы освободиться от грешных мыслей. Однако все было тщетно. Возможно, монастырские порядки так и не сумели сломить ее непокорную натуру. Она искала и не находила у себя в душе ни смирения, ни самоотречения, ни послушания.

Помимо ее желания в голове опять пронеслись события утра, когда незыблемый покой был внезапно нарушен вызовом к матери-настоятельнице. Она помчалась по бесконечному коридору вдогонку за сестрой Терезой, чье темное облачение, казалось, само по себе выражало ей свое решительное неодобрение; Мариса безуспешно вспоминала, какой именно своей оплошностью, каким мелким несоблюдением строгих предписаний могла вызвать прилив неприязни.