– О, моя душа так и так уже загублена. Я изо всех сил старалась исправиться, смирить свое своенравие, но разве это принесло мне что-то хорошее? Неудивительно, что мать Анжелина не перестает допытываться, уверена ли я в своем монашеском призвании. Но выдать себя замуж я не позволю, ты меня слышишь, Бланка? Ступай обратно и скажи им, что нигде не смогла меня отыскать, что я больна, что сбежала… Не хочу его видеть! Не допущу, чтобы меня показывали, как кобылу на конской ярмарке!

Бланка щурила на солнце хитрые глаза, и ее отношение к словам Марисы было трудно разобрать.

– Завтра мы все отправляемся в Севилью, на большую ярмарку. Как тебе известно, мой отец – лучший торговец лошадьми в округе, об этом все твердят! Затем мы, возможно, опять двинемся во Францию. Я слыхала, там многое изменилось, люди снова веселы. Для этого я к тебе и явилась. Возможно, когда ты выйдешь замуж, муж отвезет тебя туда.

Взгляд карих глаз был направлен прямиком в черные как маслины глаза; обе девушки были одного роста, но Бланка обладала более пышной фигурой, простая юбка не доходила до икр, блузка открывала загорелые руки, из-под низко срезанного корсажа виднелась хорошо развитая грудь. Мариса, укутанная с ног до головы, была настолько худа, что сошла бы за мальчишку, если бы не огромные карие глаза, отороченные темными ресницами, на изможденном лице. Бланка с ее черными как смоль кудрями затмевала Марису, казавшуюся рядом с подругой бледной и невзрачной. Но сейчас послушница сдернула с головы белую головную повязку, и ее волосы цвета чистого золота заблестели на солнце.

– Ты поедешь во Францию? О, как это чудесно – снова обрести свободу! Стоит мне тебя увидеть, как я начинаю чувствовать себя как птица в клетке.

– Бедная птичка! – насмешливо повторила Бланка. – Что-то я в последнее время не замечала, чтобы ты била крылышками по прутьям. Ты производишь впечатление счастливой узницы.