Корри улыбнулась. Оглядываясь назад, она была готова признать, что вела довольно странное существование. Ее воспитывали на сказках, любовных песнях и полуночных пикниках под кипарисами, так как же она могла удовлетвориться меньшим? И ни минуты об этом не жалела. То были чудесные дни, наполненные южным солнцем и пением матери. С тех пор солнечное сияние было для Корри неотделимо от человеческого голоса.

Правда, иногда мать начинала волноваться из-за того, что Корри совсем невежественна.

– Что я сделала с тобой, дорогая, – плакала она, с полупритворным отчаянием обнимая дочь. – Не научила тебя ничему, что должна знать женщина. Да ты даже готовить не умеешь!

– Зато умею многое другое.

Девочка нисколько не лукавила. Она могла ругаться на трех языках, как просоленный морской волк, сбивать цену не хуже марсельской рыбной торговки, петь на пустой желудок и находить друзей даже в пустыне.

– Нет-нет, все это не считается, – качала головой мать. Ее большой подвижный рот кривился в трагической маске или клоунской усмешке, и тогда Корри выкладывала козырную карту:

– У меня абсолютный слух.

Услышав эту фразу, мать обычно задумывалась, и в глазах под тяжелыми веками, такими же, как у Корри, загорался лукавый огонек. Она принималась смеяться и весело ерошила волосы дочери.

– В таком случае, дорогая, ты не пропадешь.

Обе были непоколебимо убеждены, что музыка важнее всего на свете. Или почти всего.

В последние месяцы жизни Мария отчаянно жаждала света и тепла. Корри каждый раз умудрялась снять комнату с балконом, выходившим на запад, чтобы мать, бледная и исхудавшая, могла посидеть на солнышке перед вечерним представлением. Она мечтала о таком месте, где никогда не заходит солнце и не бывает ночи. И Корри, если это было бы в ее силах, украла бы с неба светило и повесила под потолком. Но она была всего-навсего маленькой девочкой и не умела творить чудеса. Самое большее, что она могла сделать для матери, – принести стакан абсента, свернуться у ее ног и попросить рассказать об Антонио.