Оливия же, выйдя из подросткового возраста, как поняла Миллисент, превратилась в бесценную жемчужину, и честолюбие матери, подобно только что изобретенному реактивному самолету, ставшему в то время главной газетной сенсацией, взмыло на недосягаемую высоту. С первых же шагов своих дочерей она прививала им стремление к совершенству, они буквально трепетали перед ней, отдавая любовь отцу, который покупал им запрещенный шоколад, поил их газированной водой и позволял играть в догонялки прямо на улице, словом, делал то, что подвергалось осуждению со стороны матери. Ее слово было для них законом, и только изредка отец выступал в роли буфера между ними и ненасытными социальными амбициями их матери.

– Придет день, – успокаивал он девочек после какой-нибудь очередной жестокой головомойки, – и вы поймете, что все это делается в ваших же интересах. (В конце концов, думал он, мне же это пошло на пользу.)

Неразговорчивый, замкнутый, ушедший в себя, Генри Гэйлорд, тем не менее, до мозга костей был предан женщине, которая заправляла его жизнью. Он был подвержен приступам тяжелейшей и неуправляемой черной депрессии: в такие периоды его жена делала все, чтобы никто не заметил происходящего. Для посторонних он был главой семейства. Если ее о чем-либо спрашивали, Миллисент всегда говорила: «А что по этому поводу думает Судья?», с такой очевидной почтительностью относясь к его мнению, что люди удивлялись, каким образом тихий, обходительный мужчина сумел подчинить себе эту необузданную Валькирию

В семь лет Ливи уже знала, как следует накрывать на стол, подбирая в тон скатерть, чтобы та гармонировала с фарфоровой посудой, столовыми приборами, с цветами: знала она, что вид пищи так же важен, как и вкус. Она научилась не докучать отцу в моменты его депрессии и знала, что делать, когда приступы эти кончались, умела быстро подать ему любимые бархатные домашние туфли и пепельницу – он выкуривал за день три пачки, – протянуть хрустящую «Дейли рекорд», местную филадельфийскую газету.