Печальные синие глаза внимательно следили за ней. Ник заметил выражение ее лица и поспешно сказал:

— Не говори ничего, Лорена. Отправляйся в постель и отдыхай. Завтра ты увидишь все в другом свете и порадуешься.

Если бы Ник вел себя резко, язвительно, возможно, все было бы иначе. Но его заботливая мягкость сокрушила ее, разбила вдребезги хрупкие мечты. На их место хлынула боль…

— Я покажу тебе твою комнату, — сказала Лорена, стараясь голосом не выдать своих чувств.

— Дом не настолько велик. Я сам найду. Не беспокойся.

— Тогда спокойной ночи. Отдыхай.

— Спасибо, — сказал Ник. — Спокойной ночи.

Как будто это возможно! Лорена не произнесла этих слов вслух, вышла с поднятой головой, а за ней следом ползла ее изорванная в клочки, втоптанная в грязь гордость.

Они сидели за тем же столом, что и вчера. В открытое окно лились лучи яркого весеннего солнца, освещая отдохнувшую за ночь миссис Гордон. Лорена сидела напротив нее с непроницаемым видом. Ник занимал центральное место, традиционно предназначавшееся главе семейства и давно пустовавшее в семье Гордон. Завтрак закончился, но беседа продолжалась.

— Деньги у него были, и немалые, — говорила Элизабет о несостоявшемся зяте. — Больше, чем могла дать его работа. Он не скупился, буквально заваливал Грейс подарками.

— Он что-нибудь рассказывал о своей семье? Упоминал родителей, братьев, сестер, кого-нибудь?

— Только вскользь. У него есть какие-то родственники в Детройте. Он никогда много о себе не говорил, наверное, чувствовал, что я не одобряю их отношений.

— Почему, Элизабет?

— Он слишком большой собственник. Хотел Грейс только для себя. Мы бы никогда с ней больше не увиделись, если бы она уступила ему.

— Вы не пытались расспрашивать дочь?

— Наверное, я должна была быть настойчивее. Но Грейс вернулась домой на седьмом месяце беременности, и мне не хотелось волновать ее.