– В тайге много мошкары. Не представляю вас в наряде раскольницы или с кокошником на голове!..

– Дедушка любил, когда я надевала русский сарафан. Он называл меня боярышней. Я хотела бы... и я могла бы быть такой, как боярыня Морозова. Но я никогда не видела картины Сурикова.

– Почему же? – удивился Буров.

– В Москве не была, – просто ответила она. – Я ведь из Томска.

– Значит, так бы и держали вверх два пальца, отправляясь на казнь?

– Да. В розвальнях.

Он задумался

– А ведь есть другие примеры силы русских женщин...

– Я же сказала, дедушка звал меня боярышней. Ну теперь мы познакомились. Я знаю, какой вы...

– А я знаю, кто вы. Вы – березка... Надо только суметь в вас заглянуть.

– Попробуйте, – дерзко сказала Шаховская, смотря снизу вверх в его лицо.

Видимо, он совсем неправильно понял, может быть, хотел наказать за дерзость. Никогда впоследствии Буров не мог объяснить своего поступка, но он схватил ее за плечи, притянул к себе и поцеловал в, казалось, призывно раскрытые губы.

Она вывернулась и ударила его звонко по лицу, а в следующую секунду он почувствовал нестерпимую боль и резко согнулся, сдержав стон.

Да, Шаховская применила прием каратэ, о котором ему приходилось только слышать... И вот он, слабый, поверженный, ухватился за поручни, почти повис на них, а она, не удостоив его взглядом, прямая, как деревце, прошла прочь.

Буров едва пришел в себя, пристыженный и оскорбленный. Вытирая холодный пот со лба, он поплелся вдоль реллингов, страшась встретиться с кем-нибудь.

Тяжело дыша, он все же остановился около иллюминатора кают-компании, осторожно заглянул в него. Окруженная молодыми людьми, Шаховская шутила там и смеялась, села за рояль, стала наигрывать.

Сергею Бурову было до отвращения плохо. И не только от физической боли... Как он мог дойти до этого, так разговаривать, так поступить с незнакомой женщиной, даже не зная, кто она!..